ТЕИПБЕПЙ БЕВЕПХМЙЮ

LitCafe: Сергей Солоух, "Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева" Then in comes a man all dressed up like a Union Jack M.J. - K.R., 1965 Pour une garce c'en etait vraie. Faut ca d'ailleurs pour faire bien jouir. Dans cette cuisine-la, celle du derriere, la coquinerie, apres tous, c'est comme le poivre dans une bonne sauce, c'est indispensable et ca lie. L.-F.C.,1932 ВТОРНИК часть первая ЛЕРА В половине одиннадцатого утра, в час автобусного межвременья, когда, ковыряя обломками спичек в прокопьевским табаком просмоленных зубах, шоферюги всех без исключения пассажирских автотранспортных объединений индустриального города Южносибирска только-только начали теснить за "козлиными" столами с утра уже навоевавшихся слесарей, Валерия Николаевна Додд, юная особа недурной, хотя зачем кривить душой, весьма и весьма аппетитной, исключительно привлекательной наружности, имевшая среди не по годам развитых сверстников мужского, конечно же, пола репутацию крали ветреной, ненадежной, неверной, одним словом, ... впрочем, нет, нет, от слова уж избавьте, увольте, так вот, сидела одна-одинешенька в молочном кафе "Чай" на Советском проспекте и ела, забавно морща носик, скорее на воде, чем на молоке замешанную, скорбную, голубую манную кашу. Усилия требовались необыкновенные. Организм Валерии Николаевны, Леры, "Эх, Валюши", - как восклицал, бывало, на стол вываливая мятые червонцы два раза в месяц папаша Додд, все ее юное и прекрасное существо отказывалось принимать пищу в каком бы то ни было виде, твердом, жидком или же газообразном. Все, кроме сосущей тоскливой пустоты за левым межреберьем, коя несмотря на гадостные позывы, время от времени холодившие отвратительной дрожью нежные девичьи сфинктеры, требовала и немедленно, свою обязательную порцию диетического продукта, умягчителя, адсорбента, и опыт, увы, определенный не позволял гордой красавице Валерии Додд попросту игнорировать угрюмую настойчивость вчерашней невоздержанностью в напитках растревоженного желудка. Страдания физические усугублялись дефицитом теплоты, душевности и сердечности. Человечество, прискорбно, но это так, не спешило расслабить лицевые мускулы, не торопилось подставить братское, сестренское плечо под милую, но непутевую голову силы не рассчитавшей девицы. Как раз напротив, один его типичный представитель - здоровая краснорукая подавальщица в непотребном, давно нестиранном фартуке, несмотря на две робкие, необычайно вежливые, церемонные даже и оттого особенно трогательные просьбы, тем не менее все-таки брякнула с механическим безразличием в самую середину (не обойти - не объехать) жидкой размазни гнусную кляксу по раскладке обязательных жиров. И вот из-за отсутствия любви и понимания простое сгребание липкой каши с белой общепитовской глазури обернулось деликатнейшими манипуляциями со скользкой ложкой алюминиевой. Да, едва лишь калькуляцией предусмотренное несчастие случилось, Лерин мучитель, тиран и инквизитор, малохольный, гастритный чемпион возгонки желудочных секретов сейчас же недвусмысленно и грубо предупредил свою хозяйку незадачливую о последствиях ужасных и непоправимых, каковые немедленно повлечет за собою растекание мутной желтой жижицы с мерзкими созвездиями белой нездоровой взвеси. Эх, непруха, козья морда, чертовское невезение. И надо же было несчастью случиться, произойти в это самое утро, именно этого самого дня, что скоротать предстояло не в кругу плотоядных олухов-сослуживцев на мягком кресле- полудиванчике, глотки коричневого вязкого напитка перемежая затяжками, колечками сизого дымка, увы, на заднем сидении агрономского "УАЗа" с чванливой надписью от крыла к крылу "редакционный", назначено было бедной именно сегодня вести ухабам счет, колдобинам и светофорам, катя, колбася, уносясь неизвестно куда. М-да, работа, тяжкий крест, суровая необходимость делать вид, что озабочена со всеми наравне проблемой мировой, как честно свою копейку отработать и стаж поднакопить почетный трудовой, ох, не облегчить обещала режиссеру-стажеру отдела программ для учащейся молодежи и юношества Южносибирской областной студии телевидения Валерии Додд, а лишь продлить, усугубить процесс и без того несладкий выведения токсинов, продуктов агрессивных распада аквы виты из юных жил. Но, Боже, воскликнет, пожалуй, в недоумении читатель искушенный, до принципов ли тут, высшие соображенья в сей невеселый час уместны ли они вообще, надо идти, ползти домой, или воспользоваться прямо на углу железным автоматом с трубкой неоткушенной, диском вращающимся, и звонить: - Алло, Кира Венедиктовна, тут тетку мою верхнекитимскую выписывают из больницы, а дядька почему- то не приехал, так вот не знаю даже, как и быть, только что с ней говорила, она в истерике, конечно ... Нет, нет, даже к сердечной и наивной Кире, начальнице добрейшей сегодня лезть с такими вот импровизациями тухлыми вне всякого сомненья дело недостойное, саму возможность простой спасительной отмазки заказала лапе нашей высокомерной пара мерзких глаз, что сузились, зажглись, уперлись взглядом в спину вечером вчера, тогда, когда стояла Лера Додд в тумане радужном перед зеркальною стеной кафе с ужасной репутацией, кошмарной, "Льдинка", Анюта, злючка - нос в веснушках, двухпальцевая машинистка, какая занесла ее нелегкая в гнездо порока ни раньше и не позже, все теперь, брать в руки себя надо, держать фасон и марку, никаких глупостей с родственниками и знакомыми, ехать, спешить туда, где вышка ретранслятора телевизионного отпугивает самолеты рейсовые по ночам смешными огоньками красными, ехать, улыбаться, жмуриться, шуточки отпускать, и не забыть, конечно, ни в коем случае всем на прощанье сделать ручкой из пыльного чрева вездеходного "УАЗика" "арриведерче". Вот так-то. И тем не менее прогресс, заметные сдвиги во всех отношениях, есть чем гордиться, скажем прямо, папаше Додду, например, простодушному мужлану, ни разу не случалось в момент, когда в коробке его черепной силы зла исполняли сатанинским квинтетом "полет шмеля", задумываться, беспокоиться о том, как изделия ширпотреба уберечь снову, а субстанцию общественную, неосязаемую - смолоду. Вообще, заметить следует, разительное несходство близких родственников возбуждало и поддерживало к жизни угасающий интерес доброй дюжины отставных техничек, завхозов, работников бытового обслуживания и коммунального хозяйства, обыкновение имевших все дни свободные заслуженного отдыха вопреки своеволию азиатской погоды, континентального климата, всегда в теплых пальто и ботах, проводить на скамеечке под тополями напротив распахнутых и вечно незашторенных окон квартиры семейства Додд. Ну, а нежные чувства, любовь, кою со всей очевидностью питали друг к другу длинноногая вертихвостка дочь и папаша, неуклюжий красноглазый увалень, уж не сомневайтесь, заставляла багровые бородавки старческих губ увлажняться слюной невиданно гадких предположений. Что ж, празднуй, ликуй, флаги развешивай фантазия убогая старых калош, в самом деле Валерия Николаевна Додд, вполне может статься, и не дочь Николая Петровича, но несходство характеров и несовпадение форм даже с бантом в петлице, даже с кумачом на шесте, все равно объяснить не удастся, ибо единственным претендентом на отцовство в этом случае оказывается родной брат Николая Петровича, близнец однояйцевый, такой же грузный и белолицый грубиян Додд. Конечно, течение времени, некоторые завихрения, смена темпа, зыбь повседневного мелководья и волны внезапных перемен безусловно, определенно играли пигментацией, вносили (не без этого) некоторую несимметричность в разводы морщин, шалили с волокнами сосудов, нитями тканей, дав посторонним людям после четвертого десятка шанс худо-бедно отличать одного от другого. В канун же ядреного, парного двадцатилетия, ну, разве отец, учитель природоведения Петр Захарович, или мама-домохозяйка, Анастасия Кузьминична еще могли, способны были определить, догадаться, которого ж из двух паршивцев поглотила, приняла в свою душную, пряную мглу под старыми таежными кедрами вечерняя темнота. Могли, но, увы, Петр Захарович летом тридцать девятого (когда вроде бы выпускали) вышел посреди урока "Лесостепи Сибири" на минутку за дверь и, мысль свою недосказав, просто исчез, а мама Анастасия, еще раньше под железной пирамидой с латунным штырем вместо креста была забыта среди берез и кленов старого, а тогда главного южносибирского кладбища, ну, в общем, ничего не мешало озорникам летом шестьдесят второго поочереди ходить к Синявину логу, хозяйским промысловым свистом и зверя смущать, и птицу. Да. Но отнюдь не темноокое существо по имени Валера, Валерия Караваева, что днем в отдельной комнате летом пустого дома охотников спала, либо солдатскими байками немца с французким литературным псевдонимом портила глазенки дивные, а ночью из лежебоки, чеховской героини превращалась в безумную и бесстыжую бестию, настоящее наказание, алым папиросы огоньком с ума сводившее дремучую, инсектами озвученную ночь. Красивый, статный доцент, заманивший ее, бедную и доверчивую лаборантку, в романтическую экспедицию, оказался подлецом, заболел, задержался и вовсе не приехал, а второй, тоже ничего себе кобель, недели две улыбался асприрантке Любаше, прогулку подбивая совершить волшебную под синими звездами июньского меридиана, соблазнил, показал разок-другой дурочке Альфа-Центавру и Тау-Кита после чего, конечно, вспомнил о делах, о семье, собрал рюкзачок и был таков, свалил, оставив Любе, младшей научной Наташе и обманутой Валерии два ящика баночек, кои следовало к концу лета заполнить доверху (работая исключительно в резиновых перчатках) разнообразными, но одинаково омерзительными катышами, катышками звериного помета, дерьма, прости Господи, попросту говоря. Но, нет, определенно, перспектива пополнить коллекцию биологического института томского государственного новыми видами специфических сибирских ленточных, круглых, а может быть, если повезет, конечно, чем черт не шутит, и плоских, гадких немыслимо, просто отталкивающих паразитов, не улыбалась лаборантке Караваевой, не возбуждала и все тут воображение возможность егерю Додду существенно сократить объем санитарных работ, лишала рассудка и чувства меры возможность заставить его, семижильного, не разбирая дороги, идти в рассветом разведенном молоке тумана, спотыкаясь, скользя, оступаясь и даже роняя в траву свое легкое необыкновенно, воздушное тело, которое неспособны оказывались, тем не менее, нести чужие, непослушные, слабые ноги. В ситуации этакой, кажется даже самые строгие моралисты, блюстители нравственности согласятся, конечно, акт добровольного обмена телогрейками между егерем Колей и навещавшим его в то лето необычайно часто охотоведом Васей иначе как братским, исполненым великого милосердия жестом и не назовешь. Но, впрочем, к середине июля трезвый расчет и осторожность взяли верх над безоглядным гуманизмом, любовью к ближнему, незнающей границ, мрачноватая сосредоточенность вернулась к Василию Петровичу, козлиная похоть уступила место к упорному труду зовущим мыслям о том, как старый мотоцикл сменить на новый, полуподвал на Арочной в квартиру превратить с уютным теплым туалетом, о том, короче, как в люди выбиться, а не уподобиться окончательно скоту неразумному. В общем ясно, последние едва ли не полтора месяца пришлось легкомысленному Коле- Николаю отдуваться практически в одиночку. А посему ему же и выпало удовольствие косой ухмылкой, невнятным звуком носовым приветствовать февральским утром буквально из леса, из небытия явившуюся снегурочку-Валеру в овечьем черном зипуне, особенности грубого мужского кроя коего, еще недели две, три пожалуй, позволяли не утруждать себя поисками связи между дурным настроением гостьи и невероятным исчезновеньем изгиба деликатного, ложбинки нежной, талии, решившей, да, определенно путем кратчайшим стать от плеча к бедру. Но, честно говоря, и тогда, когда ужасающая неосмотрительность, непростительная и необъяснимая беспечность задорной лаборантки стали очевидны, огромное сердце потомка не то Пересвета, не то Беовульфа экстрасистолой, судорогой желудочков, волнением клапана метрального богатырское тело сил и жизнелюбия не лишило. Напротив даже, беззаботной алой кровью играло, согревало, веселило организм, апрельским свежим днем, когда в высоких жарких псовых унтах стоял егерь Николай на крыльце районного роддома и думал, щурясь несерьезно в лучах весеннего, пасхального светила: "Была одна, а стало две". (Господи, может быть, и впрямь врут богомазы, не пупсиками в розовых ямочках ангелам быть полагается, а за спиною мадонны им следует маячить, громоздиться десятипудовыми тушами надежного, добродушного, бычьего мяса? ) - Была одна, а стало две. Увы, мадонна томская, Валера Караваева, как выяснилась вскоре, иные действия арифметические в уме произвела и результат у нее получился отличный несколько от очевидного. Хотя, возможно, и действий-то никаких и не было, так, импульс, порыв, очередной соблазн бесовский. Скорее всего, короче, после посещения базара и коопторга у вокзала с водонапорной башней (а, может быть и водокачкой пристанционной, как буфет, сортир и мост ажурный, клепаный, прекрасный, словно аэроплан Авиахима) попросила молодая мать молодого отца остановить телегу, спрыгнула на снег изъезженный и, не забыв стряхнуть желтые стебли прошлогодней травы, мимо грязного и несимпатичного уличного строения без окон и дырами зловонными вместо дверей пошла, направилась в само купеческих времен здание. Внутри, в помещении повела она себя странно и нелогично. Вначале как-будто бы озиралась, как-будто бы искала табличку, букву нужную, не нашла, вышла (зачем?) на черную, ледком подернутую платформу, сделала шаг, другой, и вдруг, решительно вложив ладони-лодочки в чьи-то белые конопатые лапы, услужливо протянутые из ближайшего купе прокуренного, оторвалась от убегать из-под ног уже начавшей земли и была такова. Сиротство Доддам, похоже, на роду написано, но слава Богу, на этот раз хоть без детдома обошлось. А печаль, если кого-то и посетила, над кем-то крыла унылые распростерла и округлила коровьи глаза, то горемыкой этим оказаться суждено было Васе. Василию Петровичу Додду, председателю правления южносибирского областного общества охотников и рыболовов, годам к сорока, к пику жизненному и административному осознавшему вдруг с горечью и даже завистью в душе нехорошей, что улыбка милая плутовки ласковой, племянницы Валеры, Вали, ему, ворчуну, самодуру и зануде, приятней и дороже всех вместе грамот, пятерок и угрей с приданым в собственность доставшегося приемыша Сергея. Но делать нечего, закон, конечно, был на стороне бывшего егеря, а ныне директора цеха мелкого опта при Южносибирском областном охотоуправлении Николая Петровича, успевшего за исторические те два часа не только подбросить к вокзалу моральную разложенку с неустойчивой психикой, но и украсить по ее просьбе настоятельной каракулями жирности завидной сразу две, если не три графы толстенной книги регистрации актов рождения и смерти. Впрочем, гражданского уложения несовершенство, юридическое неравноправие нисколько не мешало дяде Васе баловать, усердием папашу Додда самого превосходя, пожалуй даже, родную кровь и плоть, на нет сводя, конечно же, усилия и кропотливый, повседневный труд не одного, увы, увы, педколлектива областного центра. А возможности у него были, разве сравнишь председателя правления общества любителей осеннее небо какого-нибудь укромного заказника, заповедника веером дроби азартно дырявить, лихо, на звук палить, с директором, распустившим донельзя десятка полтора горьких пьяниц- инвалидов, исправно, тем не менее, признаем это, тачавших из меха малоценного пушного зверя шубейки детские и шапки зимние с ушами, а порой и без? Нет, определенно, нет. Ну, сказал Николай Петрович мастеру своему одноглазому: - Валюха, Никанор, вчера явилась, - и ничего кроме забот все той же Валюхе, Валерии Николаевне, умыть, раздеть, уложить. Та же самая фраза. - Валюха наша, вот дела, вчера домой воротилась, - с такой же точно ( и на слух их трудно различить ) довольной интонацией сорвалась с уст уже иных, и, Боже, как разволновался Печенин Альберт Алексеевич, мужчина солидный, двуногий, с глазами, всегда в несвежей сорочке, но "Свободы" ароматами благоухающий, галстуком услаждающий взор и поражающий воображение алмазной гранью трехрублевых запонок. Господи, Господи, какая удача, везение какое перед самым, по слухам, скорым поступлением партейки малой дефицитных стволов ижевских вороненных.- К нам, к нам, только к нам, Василий Петрович, - с горячностью, ну, просто восхитительной повторяет товарищ Печенин, раз десять, пятнадцать, право, не меньше, из правленья не выходит - выбегает и мчит прямо в телерадиокомитет, зама по кадрам в кабинет приглашает, штатное расписание подать немедленно велит, волнуется, вне всякого сомнения, ударить в грязь лицом не хочет, по ковровой дорожке прохаживается, ноготками неостриженными по подоконнику стучит, трям, трям, и... решенье в конце-концов принимает беспрецедентное. Служебная мембрана телефонная преобразует голос одного ответственного лица в ток электрический, и он, волею гения человеческого в бесконечном проводе медном в момент любой возбуждаться обязанный, секунды не прошло, уже воркует, гармониками дивными обогащенный в трубке домашней, ласкает слух другого ответственного товарища. - Ну, ну, - не возражает Василий Петрович Альберту Алексеевичу, и к обеду следующего дня Валерия Николаевна Додд, неполных восемнадцати лет, образование среднее, несостоявшаяся студентка Томского государственного университета имени В.В.Куйбышева зачислена на службу, на должность взята, коей, утверждают, в природе не было, нет и не будет, и все же, редактора-стажера программ для учащейся молодежи и юношества. С неясными обязанностями, сомнительным статусом, но жалованием, окладом достаточным вполне. Да, для образа жизни пусть скромного весьма, но независимого, ах, впрочем, не лишенного и некоторых неудобств, не без изъянов мелких, увы, нет совершенства под луной, под звездами сибирскими, с последними сомнениями на этот счет простишься, когда прелестным майским утром от пенья птичек, от милого чирик-чирик еще и пробудиться, проснуться, оглядеться не успел, а у тебя уже и перепонки барабанные лопаются, и голова трещит, и вылезают из орбит шары. Ох. Но в учреждении общественного питания, кафе молочном "Чай" не напрасно Валера Додд сидела целых полчаса, свой воспаленный пищевод смягчая общеукрепляющим продуктом, кашей манной, размазней. Испарины холодные приливы и отливы, урчанье подлое внутренних органов совсем, конечно, не уняв, однако, и взор прояснили и плавность некоторую, движеньям столь необходимую, возвратили. Во всяком случае, неловкое, опасное, грозившее последствиями жуткими, копанье- ковырянье вблизи, у края самого гнусного масляного омута не разлитием желчи разрешилось, нет, ложки уверенным маневром в окрепшей настолько руке, чтоб гадость высокомолекулярную желтого, неаппетитного, отвратительного цвета отправить из своей тарелки в забытую чужую, там омывать остатки недоеденного кем-то омлета с ветчиной. Итак, день начат. Из потной тоски липкого сна, через процедуры водные и океан безмолвный разваренной крупы проторен путь раскаяния к стакану прохладного компота из яблок мелких, сушеных, позапрошлогодних. Уф. Все, открывается дверь молочного кафе ( сменившего не так давно название и профиль, но не успевшего пока ассортимент) и утро весеннее кумачевого месяца травня принимает и носик, и ротик, и глазки, короче, всю кралю целиком. Оп. Но фаталистов жалкую компанию, готовых терпеливо ждать под буквой "А" финальной рыбы шоферских поединков, она желания пополнить не демонстрирует вовсе, подходит к краю тротуара и... нет, выбросить руку, взмахнуть ладошкой не успевает. Какой-то бешеный "Жигуль", нос срезав нагло хлебному фургону, влетает колесом на низенький бордюр и, голубей вспугнув разноголосьем женским, невинно замирает, уткнувшись бампером в колени, самообладания, ввиду невиданного замедленья всех реакций, красиво и неподражаемо не потерявшей Леры. ЛЕША Уф. Воздушных масс волнение, сгущение, разрежение, скрип, крежет, свист не разорвали дивное пространство на жуткие и мрачные куски. Отнюдь нет. Бесцеремонно взболтанный эфир в мгновение ока обрел утраченную было весеннюю прозрачность, и всяк полюбоваться смог героем дня. - Ну, что, попалась? - изрек мерзавец беспардонный, небрежно локоть положив на белую (цвета колониальных трофеев - сафари) крышу лихого своего, отчаянного аппарата. Впрочем, вовсе не нового, местами ржавчиною тронутого, с багажником, непристойно откляченным, задранным, а носом же, наоборот, чего-то вынюхивающим, высматривающим в серой дорожной пыли, без бампера заднего, с трещиной, расколовшей ветровое стекло, но тормозами, тормозами отменными, чему мы все, слава Богу, живые свидетели. - Гы-гы, - звуком радостным, торжествующим, нос гаденыша сопровождал растекание ухмылки, улыбки порочности беспримерной по его, не лишенной приятности, смазливой даже, пожалуй, физиономии. Нет, нет, подобным образом девушку приличную, блюдущую себя и честь дома, не приветствуют. Не на всякую, уверяю вас, курносую и голенастую позволено было даже Диме Швец-Цареву, Симе, исключительно наглому субчику, младшему сыну секретаря городского комитета одной влиятельной организации общественной, племяннику начальника областного, абсолютно неподкупного управления вот так по-хамски наезжать средь бела дня. М-да, как ни старалась Валера, какое благоприятное впечатление она иной раз ловко ни производила на поколения иные, гнусные ее сверстники никак забывать не хотели, отлично помнили, все как один, и не звездные часы школьных спартакиад, не то, как появилась ее фотография (глаза бесенка, легушачий рот), а, увы, то, как в одно обыкновенное, прохладное утро исчезла со стенда "Спортивная слава", после себя оставив лишь стойкий серый уголок, который ноготь завуча товарища (товарки?) Шкотовой сердито исцарапал, но подцепить не смог. Что ж, нравится-не нравится, но ладную и ловкую девятиклассницу Валеру Додд из школы третьей, центровой, престижной, за аморальное, ни больше, ни меньше, поведение выгнали, выставили, выперли, в общем, перевели по настоятельной просьбе родителей (папаши Додда, разумеется, в единственном числе) в обыкновенную среднюю общеобразовательную школу номер семь. Ну, а смыть пятно, очиститься не так-то просто оказалось, да, ни умение внезапно открывшееся быть независимой и гордой - способность смотреть поверх голов, ни улыбка достойная, с легким оттенком презрения, даже синева непроницаемая глаз - ничего не помогало, все равно они, гады, щурились, и щерились, и языками мерзко цокали, и продолжали подкатываться к ней с розоватыми от мыслей однообразия белками. Впрочем, так ли уж старалась Валерия Николаевна очистить себя от скверны, так ли уж безупречна была ее последующая жизнь и поведение? Как, например, прикажете понимать вчерашнюю безобразную выходку, попойку отвратительную, гнусную, в компании подонка всем известного Симы Швец-Царева и двух дружков его, братишек- братцев Ивановых, Павлухи и Юрца? Что тут ответишь? Всему виной почтовый ящик, три черных дырочки- сестрички, сквозь кои лишь сквозняки подъездные гуляют, или, случается, что горше и обиднее намного, надежды белый язычок смутит, и глупо и напрасно заставит ускорять шаги, кидаться к двери унылый номер очередной газеты местных пролетариев "Южбасс". Вобщем так, без двух недель ровно два года тому назад в сумрачном узком переходе запасном, соединявшим (на случай пожара, наводнения, иного бедствия внезапного стихийного) второй этаж школы со спортивным залом, стан изогнув с известной грацией зоологической и брюк кримплен сирийский немалому подвергнув испытанию, стоял в скандальной позе немолодой уже мужчина, глаз оторвать не в силах, отвести от скважины замочной, вполне обыкновенной. С той стороны двери, в пределах прямой видимости и слышимости господина, подмышек стойкий аромат распространявшего, на черных матах ученица девятого "Б" класса Валерия Додд, капитан школьной баскетбольной сборной и выдающийся десятиклассник, любимец всех физичек и химичек, молчун и умница Алеша Ермаков дышали нежно в унисон, какие-то слова при этом лепеча забавно. Щеки соглядатая, позвольте, кстати, представить вам директора третьей специализированной (с физико- математическим уклоном) школы Георгия Егоровича Старопанского, наливались багровым соком нетерпения, крестец отличника народного образования к подобным упражнениям, конечно, привычки не имевший, затяжелел неимоверно, и тем не менее, распрямился Георгий Егорович,лишь досмотрев, лишь дождавшись шепота, шуршания одежд, зыркнул гневно на явно томившегося (возможно, впрочем, показалось) за его спиной Андрея Речко, Андрея Андреевича, учителя физкультуры, и уж затем, без всяких, право, уже не нужных церемоний растворил, иллюзию уединения все это время создававшую, но не закрытую на ключ беспечными Валерой и Алешей дверь. Сему изделию неизвестного плотника судьба, как видно, нисколько не смущаясь избитости приема, назначила сыграть роль особую в жизни двух юных искренних существ. В феврале, месяца за три до того, как парочку, сопя и брызгая слюной, так унизительно попутал в прекрасный миг заслуженный учитель РСФСР, в переходе узком, соединявшим второй этаж со спортзалом (что в этот момент героям нашим известно не было, поскольку тесный коридор использовался только и единственно, как черный ход в лабораторию химическую) стоял Алеша Ермаков, немного одуревший от запахов и газов, сопровождающих, как это водится обычно, процессы бурные соединения неорганических веществ, стоял и пальцами перебирал домашние ключи на металлическом кольце. За дверью, ведущей на второй этаж, слышно было, как привычная и бойкая развозит швабра грязь от стыка к стыку уже изрядно истертого, ненового линолеума, а вот из-за второй (унылой, без нарисованного котелка и очага) доносились равномерные и загадочные, сочные, гулкие удары предмета, сказать определенно можно было только, сделанного из резины ,о дерево, металл и кожу. Однако (гордись, возрадуйся наука пополнению) даже азарт исследователя, страсть к неизведанному естествоиспытателя, не заставили, нет, нет, Алешу Ермакова, красу и гордость школы номер три, подобно наставнику, известному нам, молодежи и юношества, спину гнуть, колени пригибая, к холодному металлу припадать. Был выбран ключ на связке голубоватый, длинный, с разновеликими проточками, и он с похвальной, редкой, право же, отзывчивостью, охотно щелкнул пару раз в замке, внимания такого к себе не знавшим, не ведавшим давно, да и не чаявшим уже, пожалуй, заслужить. Чисто механическое совпадение, гармония ньютонова шпенька, бородки и пластинок, работа, строго равная произведению силы на путь, а в результате что?, как всегда исчезновение детерминизма, насмарку система хитроумная Георгия Егоровича Старопанского, саму возможность исключавшая не то чтобы контакта, а просто встречи лицом к лицу детей к наукам точным, естественным божественную склонность проявивших с районной шантрапой, балбесами, которых новатор-педагог держать обязан был по прихоти нелепой ГОРОНО в одних стенах и под одной, как ни печально, крышей. За дверью играли в американскую игру, тренировались, но не все, не все дубили шершавые подушечки пальцев пупырышками апельсиновыми рыжими, прима, Валера Додд с подругой-одноклассницей Малютой Ирой заодно, валялась на черных матах в укромном уголке, кармане, закутке, чуть-чуть филонила, немного шланговала, не развивала, нет, свой необыкновенный дар, способность удивительную, и некоторую ленность искупавшую и нежелание бегать, носиться по площадке, в кольцо с отменным хладнокровием (дочь охотника?) пузырь прыгучий отправлять из положения практически любого под неприятельским щитом. Ирка тараторила. Уже в ту пору ее роман с подонком Симой, скотиной Швец-Царевым, неимоверной сложностью интриги всеобщий интерес питал и требовал, конечно, немало слов и знаменательных, и служебных (не говоря уже о воздуха игре причудливой и невербализированной) для изложения всех, иной раз просто невероятных, перепетий и драм. Беседой увлеченные, понятно, не в миг потери оплошности, секунду превращения стены привычной части в щель, проем, гулять пустивший сквознячок веселый, заметили две балаболки феномен. Это само собой разумеется. А вот Алеша, Алексей, как он сумел, в открывшееся перед ним внезапно искусственного света полное пространство пытливый кинув взгляд, сейчас же узреть под самым своим носом конечностей прекрасных совершенство, столь откровенное вдали от надоедливых, нескромных глаз. И тем не менее, песчинок унция, другая успела прошуршать из верхней колбы хронометра вселенского во мрак бездонный нижней, прежде чем вся троица смешно и неожиданно лишилась дара речи. Ну, да ладно, Ермаков, тут, право слово, причины были, а вот девицы - оторви да выбрось, нахалки малолетние, их чем же, позволительно спросить, очаровал высоколобый претендент на золото медали выпускной? Наглостью. В уголке его рта, между холодной, неподвижной верхней губой отличника и нижней, беззащитной мальчишеской, пухлой и розовой, качнулась и замерла, столбик серого пепла грозя рассыпать, уронить в любую секунду, о, святой и безгрешный Антоний, Антон Семенович, покровитель всех высших и средних, исправительные не исключая, конечно же, учреждений и заведений, она, до половины истлеть не успевшая, вызывающе длинная, немыслимая, недопустимая, но вот вам сюрприз, сигарета болгарская с фильтром. Боже. - Пардон, - пробормотал, приятным румянцем щеки согрев, смущенный несколько Алеша и притворил тотчас же дверь, но не успел вась-вась железок звонких щелчками быстрыми еще раз подтвердить. Сократились парные и непарные, плоские, широкие, икроножные и тазобедренные (похоже, все-таки разминка носоглотки скорее исключение невинное в часы вечерних тренировок) тень, белая футболка, мелькнула быстрая в интимном закутке спортзала. - Тук-тук, - услышал Алексей, - тук-тук, - его определенно, явно просили не спешить. - Тук-тук, - не бойся, негромко косточки, костяшки пальцев вынуждали вибрировать эмалью белой крашенное дерево. - Ну,что? - спросил он, свет вновь впустив в свой узкий коридор, и растерялся снова, и замолчал, такого блеска, таких вот карих и беспутных огоньков, нет, не дарил ему еще никто, нет, даже с мимолетным поцелуем в прихожей темной и пустой средь вечеринки классной развеселой. - Дай-ка, - шепнули незнакомые губы и раскрылись в улыбке неожиданно свойской, славной и необидной. - Дай-ка... дернуть разочек. Чудесными деталями явления этого внезапного четыре месяца спустя не стал отягощать Алеша подробностей и без того разнообразных груз, доставленный из школы прямиком домой Галиной Александровной, родительницей, мамой. Он вел себя благоразумно, и тем не менее, интеллигентная женщина, кандидат исторических наук, доцент, лектор общества "Знание", пропагандист, о Бог ты мой, пыталась и неоднократно его ударить по лицу, коварно, без замаха, но с оттяжкой, чтоб вышло побольней. Сынишка, не признать того нельзя, ославил маму, опозорил и.о. заведующего кафедрой истории и теории самого передового в мире учения, подвел, подвел, но состояние аффекта, першенье в горле, членов дрожь, нечеткость силуэтов, их радужный дразнящий ореол, все это если движений резкость, алогичность хоть как-то объясняет, то кровожадность изощренную, тевтонское упорство в достижении цели ни в коем случае, конечно. Что ж, Галине Александровне, женщине с анемичными губами, скругленными разводами морщинок ранних к подбородку, просто нравилось бить по лицу себе подобных, по щекам, по губам, и по уху нравилось, звук удовольствие доставлял, чмок неупругого соударения, сенсация ее еще довольно ладное (о коже суховатой на время позабудем) тело наполняло радостью, бодрящей, освежающей радостью жизни. Но увы, увы, в бессклассовом нашем обществе, пусть с пролетарскими, но все-таки условностями, нередко, да как правило, обиду выместить так незатейливо и просто, утешиться, возможности Галина Ермакова лишена была. Чем не пример один июльский день не то пятьдесят четвертого, не то пятьдесят шестого, когда давясь настойкой разведенной валерианы, студентка юная, гуманитарий, с мучительным желанием боролась по голубой щетине мерзкой с размаху смазать, по серой, безразличной ко всему щетине полковника Воронихина, Александра Витальевича, начальника немалого в системе томских учреждений пенитенциарных. Как он мог, как он смел, ее, деточку-Галочку, любимицу младшенькую, свою хозяйку, госпожу, так подло, так по-свински бросить, отдать на растерзанье всему свету. Гад. Да, сама, сама Галина Александровна выбивалась в люди, хлебнула, навидалась, не то что братец ее старший Константин или сестра Надежда, баловни судьбы, успевшие урвать достаточно, пожировать неплохо на довольствии, под крылышком народного комиссариата дел внутренних, секретных и совершенно секретных, с грифами "хранить вечно". Ну, а Галке, бедной Галке самой даже голову пришлось искать человеческую, чтобы глазами, зеркалом души любоваться, когда в сердцах и без предупреждения кухонной тряпкой так захочется проехаться от уха до уха. Собственно, таких, всегда готовых гнев ее принять смиренно, у Галины Александровны имелось две. Белокурая, дивная дочки Светочки, цветочка, лапушки, лишь поцелуями нежнейшими, сладкими, сахарными осыпалась. Ну, а уж Валентин Васильевич и сынок его, Алексей Валентинович, Ермаковых парочка, всем остальным из арсенала не слишком уж изысканного жены и мамы. Терпели оба, молча, стоически, всегда. Тем поразительнее случившееся в тот майский вечер, предлетний день, когда привыкший лишь очи долу опускать Алеша, Алексей, от первого удара сумел счастливо увернуться, а прочих же ( ах, бедная Галина Александровна, ах, несчастная мать) да попросту не допустить. Руками, пальцами в отметинах от маркого шарика ручки копеечной, он вдруг внезапно, сам себе не веря, в полете запястья неуемные поймал и удержать с трудом, но смог, на безопасном расстоянии от себя, покуда истеричке угодно было беседу с ним родительскую продолжать. Беседу, коя по сей причине неожиданной обернулась для мамы дорогой серией невыносимо унизительных, бессмысленных конвульсий.В противоположность мамаше растленного, папаша прелюбодейки подобному сомнительного свойства испытанию свои отеческие чувства не счел необходимым подвергать. Хотя товарищ Старопанский и наперсница его, завуч с фамилией морской и бравой, правда глазами неромантичными совсем, непарными, увы, и сизыми, Надежда Ниловна Шкотова, на пару никак не меньше двух часов, дыхание не переводя, пытались в нем пробудить суровости дремучие инстинкты. Не вышло. С детьми не совладав, два педагога- лауреата и с папой Доддом пообщавшись, лишь нервную систему свою собственную опасно возбудили.Дома, застав готовую к чему угодно Леру в кухне, Николай Петрович некоторое время молча и с известной обстоятельностью изучал нежно булькавшее содержимое утятницы, хмыкал, щурился, любуясь процессом размягчения крольчатины, и уже только опуская крышку, заметил без строгости особой, впрочем: - Морковки, Валя, положи побольше. Затем он сделал то, чего не делал никогда до этого. А именно, в столовой, в той самой комнате, где на диванчике Николай Петрович забывался ежевечерне сном перед вечно рябящим ящиком "Березка", он стол облагородил единственной, но стараниями Валеры всегда свежей скатертью, на середину коей, на шершавый крест, бутылку выставил "Розового десертного" и к ней уже присовокупил, с улыбкой странной, необычной, не свой стаканчик неизменный с названием смешным "мензурка", а два, да, два зеленых торжественных бокальчика. За ужином папаша подчевал Валеру рассказом о новом карабине системы "Барс" брата Василия, и судя по всему, остался доволен и собой, и кроликом, но, главное, был умилен, и даже умиротворен впервые явно заставив дочку испытать и легкое отвращение, и приятное недоумение, и движений забавную неловкость, и безобразие зевоты непрошенной, неодолимой. Утром он, как бы между прочим, сообщил своей голубе следующее: учебный год для нее завершился на две недели раньше срока, новый начнется, как обычно, в сентябре, но не в третьей, а в седьмой, без всяких уклонов, прихватов, претензий, обыкновенной общеобразовательной школе, ну, а сегодня, часа в три после обеда заедет на своем ульяновском "козле" дядя Вася: - Особо сидор не набивай, навещать буду, - и увезет на лето к тете Даше, Дарье Семеновне, учительнице сельской, сестре двоюродной медведей Доддов, в избе которой, кстати, Лера провела два первых года своей жизни. Нелюбопытным, в общем, оказался папаша нашей милой героини. Но думать не следует, будто бы на свете так и не нашлось души, готовой выслушать по-родственному признаний жаркие слова: - И тут он, знаешь, так серьезно-серьезно говорит: "Ах, ты просто ничего не понимаешь, Валера, ведь я же Маугли, зверек, волчонок". - Ну, а ты, что же ты ответила? - глаза Стаси, сестры молочной, дочки тетидашиной смотрели из-под стекол единственных в семье очков с сомнением и чувством вечного, как бы родительского (с оттенком жалости такой, печали) превосходства: - Ты что ответила на это? - Ничего.Ничего, сказала, что я кошка, черная кошка, мяу. Ах, Стася, ровесница, студентка ныне института культуры, как ей хотелось, Боже мой, увидеть, разок один взглянуть на этот феномен, если не врет, конечно же, сестрица, красавец, умница, отличник и Лерка, "зараза чертова",- как выражается изящно мать, сердясь и удивляясь. Хотелось, очень, да, но судьба, вернее будет, впрочем, физиология, распорядилась по-другому. Ровно за два дня до того, как из перегретого летним солнцем пазика у леспромхозовского магазина, неловко щурясь, вышел улыбчивый, застенчивый, уже студент биологического факультета Томского государственного университета, Алеша Ермаков, бедную Стасю сосед на зеленом "Урале" свез в районный центр, где девочке очкастой, худышке угловатой и заносчивой, нетрезвый эскулап оттяпал, недолго думая, взбесившийся, должно быть, сослепу, кишки отросток. Итак, около трех часов пополудни, в один из дней потного, душного августа, вслед за небритым мужиком, Антоном Ерофеевым, умудрившимся в рейсовый, белый с красной полосой автобус загрузить окалиной припорошенную связку тонких металлических труб, по узким, резиной еще крытым ступенькам сошел и на лишенную домашней скотиной гордой прямизны траву ступил разношенным сандалем польским (сначала одним, потом другим) занятный молодой человек приятной городской наружности. Приезжий определенно намеревался закурить, дабы взбодриться, осмотреться и путь единственно верный выбрать, но нет, спичке балабановской фабрики "Гигант" не суждено было воспламениться, соприкоснувшись с коробочкой родного предприятия, да, прямо перед собой, тут же, сейчас же, здесь же, на родном крыльце торговой точки симпатичный юноша узрел, увидел то, ради чего он сутки коротал в дороге, батона белого кусками суховатыми очередную сотню километров заедая, а именно, ситцевого платья наглое великолепие, нахальных глаз чудесный блеск и возмутительной улыбки (нужны ли тут слова?) простое торжество. В руках его милая Лера-Валера держала обыкновенную стеклянную банку, сосуд с болгарским сливовым компотом, единственным деликатесом и вообще товаром в ассортименте скудном таежного сельпо, противоестественное пристрастие к коему вызывало у населения поселка, охотников и лесорубов, предпочитавших заморскому продукты домашнего соления, копчения и возгонки, неясное чувство тревоги за будущее Отечества и ценностей его неприходящих. - Ты? - А ты думал, кто? Несчастная "Стюардесса" в руке Алеши гнется, ломается, теряет желтый мусор драгоценного содержимого, отделившийся фильтр пропадает в истерзанной осоке, а полупрозрачная белая трубочка превращается в идеальный снаряд для бесшумной дуэли посреди урока географии. - Долго плутал? - Да нет. Твой отец объяснил все подробно... я же звонил... два раза по автомату... знаешь, за пятнадцать копеек... - Не знаю, - отвечает Лера и оба начинают смеяться, глупые и счастливые дети.Не сказал, ничего не стал говорить, не поделился, этот крик, этот визг, си взволновавший третьей октавы светкиной "Оды": - Мерзавец, гад, - при себе оставил, не стал вспоминать, как лишенная свободы движений женщина, мать, преподаватель высшей школы, просто плюнула слюной горячей, едкой, белой, ему в лицо.И он, конечно, выпустил ее, но не кулаком сейчас же получил по физиономии, а коленкором тетради общей "Лабораторные по физике", единственного увесистого, способного расстояния значительные преодолевать предмета из всей той кучи тетрадок и листочков, кою сгребла мамаша в приступе безумном со скромного стола ученического и с воплем жутким: - Убирайся вон из моего дома, - запустила в ослепленного и оглушенного сыночка.Запустила, и так прокляв на веки, начала падать, оседать. Взмахнула рукой, качнула этажерку, отправила на пол скрепок московских разноцветную баночку, костяшками другой, зацепиться как будто даже и не пытаясь, по оголившейся столешнице безвольно провела, и на бумагу, еще дрожжать, шуршать не переставшую, упала, опрокинулась, легла. Пух. Да, не готова оказалась к внезапной попытке возмужания отпрыска Галина Александровна, импровизировала буквально на ходу, но исключительно удачно, во всяком случае негодник не где-нибудь оказался, а на коленях подле нее, слова, секунду, может быть, всего назад в его устах немыслимые просто, в волненьи страшном повторяя: - Мама, мамочка, что с тобой? Нет, скорую она им вызвать не позволила. Чередой размеренных, злых и коротких импульсов, предсердья метрономом хладнокровным потешить лекаря, пропахшего бензином и бессонницей, а вслед за ним и всю горластую конюшню ординаторской Галина Александровна не собиралась. Она хотела одного - услышать звук молниеносного соприкосновения резцов, клыков и коренных, она хотела, должна была любой ценой, немедленно и непременно, убедиться в своей способности испуганную эту ноту извлекать. И что же, когда отец и сын укладывали маму на кровать, она, сознание как будто обретая на мгновенье, вновь приподнялась на локотке и, наградив отличника, красу и гордость третьей школы словцом неласковым:- Подлец, - в движение его челюсть ударом хлестким, ловким, точным привела, и он, не то чтобы препятствовать посмел, несчастный и отвернуться даже не попытался. И не обмолвился, ни слова не сказал, не выдал тайну, воспользовался просто родительким вояжем, отъездом ежегодным на воды, и сорвался, спокойный, уверенный - никто, никто исчезновенья не заметит, внезапно не нагрянет, березовый, бутылочный, зеленый сумрак не спугнет в панельной, однокомнатной хрущевке на улице кривой, неправильной, в старинном городе губернском Томске, в квартире, ключи от коей выдала племяннику, на пару дней для процедуры этой сезона дачного спокойный распорядок специально изменив, такая непохожая на мать, приветливая вроде бы и добродушная как будто, Надежда Александровна, родная тетя. Да, явился, прикатил, познавший радость незамысловатых па уан-степа, он возвратился, он приехал, веселье дерзкое вкусить раскрепощающих движений волшебных танцев - танго и бостона. И вновь с ним вроде бы все ясно, но вот она, эта ловкая и гибкая бестия, книгам предпочитавшая кино, а разговорам долгим поцелуи, она, почему, увидев юного студента, роскошной челкой летней беззаботной на нет сумевшего свести высокий, круглый лоб, она, девчонка- хулиганка, отчего не спряталась, не улизнула, не исчезла в сельпо - тазов и ведер капище железных, оловянных, бочком, бочком, не возвратилась, из-за решетки, едва проваренной и паучком стыдливо и наивно скрепленной паутиной, с ухмылкой нехорошей наблюдать, как невезучий дурачок, бычок свой дососав, нелепо топчется, вершков остатки жалкие сминая, и Ерофея, присевшего у драгоценных своих труб, распросами нелепыми из равновесия выводя.Ведь ей же нравились еще недавно, желанны были и милы совсем другие. Долгоногие лыжники, короткопалые борцы, здоровяки, атлеты, хамы, которых и приятно, и легко водить за сапожки носов нечутких, гонять в буфет, морить напрасными часами ожидания, игрою незатейливой в тупик отчаянный загонять, все, что угодно, не дай лишь Бог неосторожно в угрюмом темном коридоре у раздевалки баскетбольной в суровые объятия в час поздний угодить.Да, да, Валере нравились другие. И ей самой казалось так. Вот ее мальчики, самоуверенные недоумки, лопоухие драчуны. Казалось, да, покуда февральским вечером негаданно-нежданно из озорства, шаля и балуясь, она, и вкус, и запах не любившая в ту пору, уже успевшая однажды слюнных желез запасы истощить в попытках выплевать мгновенно скисшую, противную наредкость горечь, к двери, проворно затворенной, без долгих размышлений прыгнула, метнулась, и юношу из-под ресниц чудесных, золотистых, с таким забавным недоверием взглянувшего, без всякого стеснения, так запросто, как закадычного дружка, земелю, попросила: - А ну-ка, дай разок, другой дернуть. (Давненько что-то я "Опала" не курила). Но, впрочем, шалостью, забавной несуразностью Валера увлечение свое внезапное считала и тогда, когда уже без стука и предупреждения, обычным образом, из коридора через класс (предусмотрительно не запертый) она входила каждый вечер в обставленную необыкновенно, немецкой мебелью специальной кафельной (гордость шефов - коллектива южносибирской ГРЭС) лабораторию химическую, беззвучно забиралась на высокий, нелепый, колченогий стул и сквозь прозрачную перегородку смотрела на спиртовки огоньками синими таинственно подсвеченные веки Алеши Ермакова, отличника, красавчика, готовая, конечно, как только подымет он глаза, как только оторвет от колб своих дурацких и реторт, ему тотчас же показать невероятно длинный, острый, красный, бессовестный язык.Такая вот чертовка, шалаболка, и кто бы мог подумать, что разлученная с голубчиком, она начнет печалиться, грустить и прежних лет такие развлечения желанные, прогулки, скажем, на моторной лодке в компании отчаянных ухарей, соляркой пахнущих, лихих и конопатых, не будут больше девичье сердечко весельем ненормальным, диким наполнять. И уж никак не ожидала Стася, что через ночь, а то и кряду две, и три в начале первого едва лишь придется ей прощаться с высоких чувств и слов прекрасным миром и книгу закрывать, и свет гасить, вот так сюрприз, безумная сестра Валера не рвется, как обычно, стыда не ведая и меры, испытывать стогов высоких, свежих, темных мягкость под сенью чудного кухонного набора "Пара мишек" свою находчивость и ловкость проверять, увы, под самым носом лежит вот и сегодня, невинно щурясь, огорченная как будто бы всего лишь невозможностью в страну неверных сладких грез отбыть без промедления. Кстати, хотя знаток великий детских душ, пастырь, наставник юношества строгий, Егор Георгиевич Старопанский в беседе с руководительницей классной Валеры Додд Анютой, Морилло Анной Алексеевной, и употребил разок, другой без всякого сомнения и смущения, лишь не переставая удивляться той неизменности, с которой тик обнажает верхний ряд зубов у безнадежно старой девы, словечко мерзкое "шлюшонка", а мама нашего героя, женщина с университетским дипломом и с синим остробоким поплавком, вводя сестру Надежду в курс дел семейных, назойливых шуршунчиков обычных телефонных нисколько не стесняясь, речь уснащала совсем уж жуткими глаголами из лексикона неистового протопопа, Валерия Николаевна Додд, Лера, до встречи удивительной с Алешей Ермаковым, еще ни разу, да, да, да, ни разу, прожив на этом свете уже шестнадцать полных лет, не пробовала роль подростковую субъекта на женскую извечную объекта действия сменить. А возможности были, и отрицать сие нет смысла. Однажды над собой контроль внезапно потерял не одноклассник даже, смущенный сумерек сгущением, не обалдевший от речного воздуха сынок механизатора- стахановца, а сам Андрей Андреевич Речко, крепыш ушастый, учитель физкультуры, любимый тренер. Перед финальным матчем спартакиады школьной областной в Новокузнецке он, надо же, в полночный час ее застал в пустынной душевой. Девичье розовое тело в горячих и шальных плескалось струях, не по-дневному из черных дырочек неровных уныло каплями сочившейся воды, а вырывавшейся, хлеставшей, бившей. О, честное слово, он хотел удалиться, выйти, бежать, исчезнуть, но вместо этого, Бог знает почему, мочалку, мыло, полотенце на облупившуюся рыжую скамейку положил и молнию немецкой олимпийки стал разводить замочком синим. Паршивка же, срам прикрывать не думая совсем, лишь фыркнула, откинула со лба дурную прядь, из пены водопада вынырнула и, глядя педагогу в очи, негромко, но уверенно, шутить не собираясь явно, пообещала: - Я так сейчас орать начну, Андреич, так заблажаю, что слышно будет даже в Южке. Вот так. Глаза закрывать и смеяться, да, да, нелепым, неуместным образом комочек горловой выталкивать на волю,ее заставил человек, лишенный бицепсов свирепых и образцово-показательной брюшины, совсем неопытный парнишка-книгочей. - Ты чего, что-то не так? - Нет, ты молодец, молодец, Алешенька. Через неделю пришло время забирать Стасю и они поехали вместе, все на том же "Урале", зеленом лягушонке. Валера в люльке, а Леша на скрипучей, неласковой беседке, да и то лишь благодаря исключительной работе на сжатие, кручение и разрыв резинового, в живот ему с остервенением необъяснимым всю дорогу отчаянно и злобно целившего черного кольца. И вновь не повезло серьезной, целеустремленной, хорошей девочке (библиотекарем решившей стать) Анастасии. Не доехал Алексей до больницы. - Эй, ты, - лихач рыжеволосый прокричал, у старого вокзала тормозя, осаживая вдруг свой трехколесный вездеход, - никак твоя электричка. Короче, не увидела, в глаза не заглянула, и ныне в растерянности совершенной пребывает, после того, как два семестра, борясь с чудовищной зевотой, не сыну, а мамаше смотрела честно в рот. Доценту Ермаковой Галине Александровне. А, может быть, и наоборот, кто знает, в приятном состоянии, что характеризует превращение невинной толики таежного высокомерия в непреходящее и всеобъемлющее чувство превосходства над публикой нелепой городской. Ну и ладно. Итак, зеленая пыльная электричка уже ждала Алешу на перроне, без всякого стеснения, цинично, приглашая из тамбура зловонного прощальный кинуть взгляд на девочку Валеру, которая бежать во след стучать начавшим буферам, конечно же, не пожелала, зато успела нахально и бесстыдно подмигнуть. Адью. Гуд бай. И тут, как будто бы, сама собой напрашивается точка. Двадцать шестого августа Валера вернулась в Южносибирск, в привычный круг знакомых рож и глаз, в тоПЮГДЕКШ АКЧДН ТЮПТНП РНПЦНБШИ БХРПХМЮ ЙСКЕП 478 СКХВМШИ АЮПАЕЙЧ ЛСКЭРХЛЕРПШ ЖХТПНБНИ ЙСОХРЭ МХООЕКЭ ПЮДХЮР ЙПЮЯМШИ ОКНЫЮДЭ ЦСЛ ЙНЯРПНЛЮ ПХЕКРНП ЙНЯРПНЛЮ ПХЕКРНП ЩРХЙЕРХПНБЫХЙ ЩРХЙЕРХПНБЫХЙ ЩРХЙЕРХПНБЫХЙ ЩРХЙЕРХПНБЫХЙ ЩРХЙЕРХПНБЫХЙ ЩРХЙЕРХПНБЫХЙ ТКЮЦЬРНЙ БМСРПЕММХИ ХЯОНКЭГНБЮМХЕ ДЛХРПХИ ЬСЛНЙ ЛХЙЮМХРНБШЕ БРСКЙЮ ЛХЙЮМХРНБШЕ БРСКЙЮ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЙСОХРЭ nokia 8910 sony ericsson k790i ЙСОХРЭ ЯПЕГЮММШИ ЖБЕР ЯСУНИ ЛНПНФЕМШИ АЧПН ОЕПЕБНДВХЙ thuraya thuraya li-da li-da li-da li-da li-da li-da li-da li-da li-da li-da li-da li-da li-da li-da li-da РПНИМХЙ НВХЯРЙЮ ОНДНЦПЕБЮРЕКЭ БХДЕНЯЗЕЛЙЮ ОПЮИЯ ГЕПЙЮКН КЮЙ ЩЛЮКЭ БШГНБ БНДХРЕКЭ ТЕИПБЕПЙ БЕВЕПХМЙЮ ЙЮКХАПНБЙЮ ЖБЕР ЙЮКХАПНБЙЮ ЖБЕР ЙЮКХАПНБЙЮ ЖБЕР ЙЮКХАПНБЙЮ ЖБЕР ЙЮКХАПНБЙЮ ЖБЕР ЙЮКХАПНБЙЮ ЖБЕР ЙЮКХАПНБЙЮ ЖБЕР 8800 gold 8800 gold 8800 gold 8800 gold 8800 gold 8800 gold 8800 gold 8800 gold 8800 gold БХРПХМЮ ОНДНЦПЕБЮЕЛШИ sikkens ЙПЮЯЙЮ БШБЕДЕМХЕ АНПНДЮБЙЮ ЯПЕДЯРБН ЯЮЛННАНПНМЮ ГЕПЙЮКН АЮЦСЮ РПЮМЯОЕПЯНМЮКЭМШИ ОЯХУНКНЦХЪ ЙСОХРЭ УКЕАНОЕВЙС ЦЕКСЯХК КЮЙ ЦЕКСЯХК КЮЙ ЦЕКСЯХК КЮЙ ЦЕКСЯХК КЮЙ ЦЕКСЯХК КЮЙ ЦЕКСЯХК КЮЙ ЦЕКСЯХК КЮЙ ОНЯРЮБЙЮ РПНИМХЙ ОЕПЕУ ОНЯРЮБЙЮ РПНИМХЙ ОЕПЕУ ОНЯРЮБЙЮ РПНИМХЙ ОЕПЕУ ЩКЕЙРПНЙЮПДХНЦПЮТ ДНЯРЮБЙЮ УХЛ. ПЕЮЦЕМР ЙХЯКНРНЯРНИЙХИ ЙПЮЯЙЮ ХГНКЕМРЮ УА ЙКЕХРЭ МЮМЕЯЕМХЕ ХМБЕПРНП 8800 gold edition ЮБРНЛЮРХВЕЯЙХИ НРОПЮБЙЮ ОХЯЕЛ outlook ЯАНП Д/ОНКНЯЙЮМХЪ ЦНПКН ГСАМНИ АНКЭ dhl АХКЕР ЛЛДЛ ЯОЕЖНАСБЭ ЮБРНХМТНПЛЮРНП ЮБРНХМТНПЛЮРНП ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЙКЕХРЭ 88 КЧЙЯ ЙКЕХРЭ 88 КЧЙЯ ЙКЕХРЭ 88 КЧЙЯ ЙКЕХРЭ 88 КЧЙЯ ЙКЕХРЭ 88 КЧЙЯ ЙКЕХРЭ 88 КЧЙЯ ТКЕЬ ОПЕГЕМРЮЖХЪ БХМН ГЮЙЮГ БХМН ГЮЙЮГ БХМН ГЮЙЮГ БХМН ГЮЙЮГ БХМН ГЮЙЮГ БМЕЬМХИ ЮМРЕММЮ ЙСКЕП ОПНЖЕЯЯНПМШИ ЙПЮЯМШИ ОКНЫЮДЭ ЛЮБГНКЕИ ЙПЮЯМШИ ОКНЫЮДЭ ЛЮБГНКЕИ ЙПЮЯМШИ ОКНЫЮДЭ ЛЮБГНКЕИ ЦЮГНМНЙНЯХКЙЮ stiga ЮЩПНЦПЮТХЪ ЛЮЦМХРМН-ЛЮПЙЕПМШЕ ДНЯЙЮ ДНЯРЮБЙЮ МЮОХРНЙ ВЕПМШИ ЙНТЕ РЕКЕТНММШИ ЮМЙЕРХПНБЮМХЕ ЮДЕМНЛЮ ЩКЕЙРПНЙЮЛХМ dimplex model plasma (sp9) НДЕБЮМХЕ АЮУХКЮ ЯАНП Д/ОНКНЯЙЮМХЪ ЦНПКН ГСАМНИ АНКЭ ХМРЕККЕЙРСЮКЭМШИ ЩКЕЙРПНЯВЕРВХЙ БШЯРЮБНВМШИ БХРПХМЮ ЛХЙЮМХРНБШЕ БРСКЙЮ ЛХЙЮМХРНБШЕ БРСКЙЮ ЛХЙЮМХРНБШЕ БРСКЙЮ ЛХЙЮМХРНБШЕ БРСКЙЮ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЮПЛЮМЭЪЙ ДНЯРЮБЙЮ ЩКЕЙРПНХМЯРПСЛЕМР ЛЕРЮАН ОКЕМЙЮ ОЩ МЮДОХЯЭ ЙПСФНЙ БЮЦНМЙЮ ОНКНБНИ ДНЯЙЮ ЮООЮПЮР ТХЦСПМШИ МЮПЕГЙЮ РЕЯР РПСАНЦХА ЮБРНХМТНПЛЮРНП ЮБРНХМТНПЛЮРНП ЮБРНХМТНПЛЮРНП ЮБРНХМТНПЛЮРНП ЮБРНХМТНПЛЮРНП ЮБРНХМТНПЛЮРНП ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЬЮОЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ЙСКЕП АЕЯЬСЛМШИ ЮМЙЕРХПНБЮМХЕ СМХВРНФЕМХЕ ДЮММШИ ЦЕПА БШЬХБЙЮ ОЕПЕЦНПНДЙЮ ЯЮМРЕУЙЮАХМ ЯЙЯ ЙНЛОЮМХЪ ЯЕМР-КЧЯХХ ГЮРЕМЕМХЕ БХРПХМЮ fargo fargo fargo fargo fargo fargo fargo ТЕИПБЕПЙ БЕВЕПХМЙЮ ТЕИПБЕПЙ БЕВЕПХМЙЮ ТЕИПБЕПЙ БЕВЕПХМЙЮ ТЕИПБЕПЙ БЕВЕПХМЙЮ